poets-from-russia

"За чѣмъ, онъ говоритъ ему: Достоинствамъ, уму, Богатство свѣтъ предпочитаетъ?— „Легко, мой другъ! понять: ‎Достоинства не льзя занять, ‎А деньги всякой занимаетъ.„"

"Колумбы Росские, презрев угрюмый рок, Меж льдами новый путь отворят на восток, И наша досягнет в Америку держава."

"Вот злонравия достойные плоды!"

"Волшебный край! там в стары годы, Сатиры смелый властелин, Блистал Фонвизин, друг свободы."

"Начинаются чины — перестаёт искренность."

"Наука в развращённом человеке есть лютое оружие делать зло. Просвещение возвышает одну добродетельную душу."

"Не хочу учиться, хочу жениться."

"Men are lying when they say they are terrified of blood."

"Да чего ты у меня просить хочешь. Если только, мой батюшка, не денег, то я всем ссудить тебя могу. Ты знаешь, каковы ныне деньги: ими никто даром не ссужает, а для них ни в чем не отказывают."

"Jealousy is not appreciating the loved one."

"Раз в крещенский вечерок Девушки гадали: За ворота башмачок, Сняв с ноги, бросали; Снег пололи; под окном Слушали; кормили Счетным курицу зерном; Ярый воск топили; В чашу с чистою водой Клали перстень золотой, Серьги изумрудны; Расстилали белый плат И над чашей пели в лад Песенки подблюдны."

"Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу, на славу намъ! Царствуй на страхъ врагамъ, Царь православный! Боже, Царя храни!"

"О! не знай сих страшных снов Ты, моя Светлана... Как приятный ручейка Блеск на лоне луга, Будь вся жизнь ее светла, Будь веселость, как была, Дней ее подруга."

"Я на всё решиться готов. Прикажете ль, кожу Дам содрать с моего благородного тела, чтоб сшить вам Дюжину тёплых калошей, дабы, гуляя по травке, Ножек тёплых замочить не могли вы? Прикажете ль, уши Дам отрезать себе, чтобы, в летнее время хлопушкой Вам усердно служа, колотили они дерзновенных Мух, досаждающих вам неотступной своею любовью?"

"Отчизне кубок сей, друзья! Страна, где мы впервые Вкусили сладость бытия, Поля, холмы родные, Родного неба милый свет, Знакомые потоки, Златые игры первых лет И первых лет уроки, Что вашу прелесть заменит? О родина святая, Какое сердце не дрожит, Тебя благословляя?"

"Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье, Как сон пленительный, вся жизнь моя текла."

"When Russians were growing up in Soviet times, they thought Chukovsky’s story about the cockroach ruling over all the other animals was nonsense, but now in adulthood, they recognize that the Soviet children’s writer was really a prophet."

"The last refuge of a scoundrel is patriotism says Tolstoy in The Reading Circle Not all patriotism of course Patriotism is only acceptable after it has passed through the purifying fire of denial Patriotism is not given to a person but entrusted to him and must be purified of all the filth of selfishness and self absorption that clings to it With a little pressure on the accelerator one could say that patriotism must be endured otherwise it is worthless Especially Russian patriotism."

"Славься, Отечество наше свободное, Славы народов надёжный оплот! Знамя советское, знамя народное Пусть от победы к победе ведёт!"

"Широкий простор для мечты и для жизни Грядущие нам открывают года. Нам силу даёт наша верность Отчизне. Так было, так есть и так будет всегда!"

"Славься, Отечество наше свободное, Братских народов союз вековой, Предками данная мудрость народная! Славься, страна! Мы гордимся тобой!"

"Россия — священная наша держава, Россия — любимая наша страна. Могучая воля, великая слава – Твоё достоянье на все времена!"

"От южных морей до полярного края Раскинулись наши леса и поля. Одна ты на свете! Одна ты такая — Хранимая Богом родная земля!"

"Славься, Отечество наше свободное, Дружбы народов надёжный оплот! Партия Ленина — сила народная Нас к торжеству коммунизма ведёт!"

"Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, И Ленин великий нам путь озарил: На правое дело он поднял народы, На труд и на подвиги нас вдохновил!"

"В победе бессмертных идей коммунизма Мы видим грядущее нашей страны, И Красному знамени славной Отчизны Мы будем всегда беззаветно верны!"

"Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, И Ленин великий нам путь озарил: Нас вырастил Сталин — на верность народу, На труд и на подвиги нас вдохновил!"

"Славься, Отечество наше свободное, Дружбы, народов надежный оплот! Знамя советское, знамя народное Пусть от победы, к победе ведет!"

"Союз нерушимый республик свободных Сплотила навеки Великая Русь. Да здравствует созданный волей народов Единый, могучий Советский Союз!"

"Ты и убогая, Ты и обильная, Ты и забитая, Ты и всесильная, Матушка-Русь!"

"Тяжёлый крест достался ей на долю: Страдай, молчи, притворствуй и не плачь; Кому и страсть, и молодость, и волю — Всё отдала, — тот стал ее палач!"

"Средь лицемерных наших дел И всякой пошлости и прозы Одни я в мире подсмотрел Святые, искренние слёзы — То слезы бедных матерей! Им не забыть своих детей, Погибших на кровавой ниве, Как не поднять плакучей иве Своих поникнувших ветвей."

"Да, это было пять месяцев назад, когда войска наши в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армией городов гражданское население. На повозках и машинах, пешком старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад. Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек. Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами. Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует — нет, скорее, регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали. Нет, не круговая порука, и вовсе не месть проклятым оккупантам — этот адский смертельный групповой секс. Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы. Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, а мне мерещился Карфаген Флобера, и я понимал, что война далеко не все спишет. А полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков... А сзади уже следующее подразделение. И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди, а телефонисточки мои давятся от хохота, а у меня тошнота подступает к горлу. До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей."

"И как пчелы в улье опустелом Дурно пахнут мертвые слова."

"Солнце, сожги настоящее Во имя грядущего, Но помилуй прошедшее!"

"И вам чужд тот безумный охотник, кто взойдя на нагую скалу — в пьяном счастье в тоске безотчетной прямо в солнце пускает стрелу."

"In London, the red route is road marking used to indicate bus priority area. I found myself In East London at the turn of the 2000s. The East End was lively and diverse back then, and I enjoyed wandering there. I was particularly impressed by the railway bridges over the streets - a piece of iron crossed residential quarters whimsically. Car repair shops, pubs, warehouses and shops were built into space under a flyover. Another artery cutting off the East End from the rest of the city was the Regent Canal. I photographed two- and three-story residential blocks, bridges, parked red cars and roaring double-deckers. There was much red: buses, hydrants, telephone booths, bridge trusses and road markings."

"[Russia's God] cannot prevent or improve all things; he can only represent closeness and intimacy for all time . . . This all-pervasive sense of security, this omnipresence, leads to a confidence in the surroundings, whatever they may be, and it presupposes an untorn integration with one’s childhood, within the unity of the womb. It was exactly that childlike purity and the primitiveness in basic outlook on life (so characteristic of the Russian spirit) that captured the imagination of the poet and was released in his language. It made possible the return to a kind of familiar divinity in mankind, as if Rilke were suddenly presented with the gift of the primal home and childhood he had been deprived of. Kindle pp. 33-4."

"Mourning is not as singular a state of emotional preoccupation as is commonly thought: it is, more precisely, an incessant discourse with the departed one, in order to draw him nearer. For death entails not merely a disappearance but rather a transformation into a new realm of visibility. Something is not just taken away but is gained, in a way never before experienced. In the moment when the flowing lines of a figure’s constant change and effect become paralyzed for us, we are imbued for the first time with its essence: something which is never captured or fully realized in the normal course of lived existence. -- Kindle p. 26"

"For the angels [of the Duino Elegies] are not intermediaries, and that is important. For him there were no mediating saints or redeemers, although the name of the angels may have come from his Catholic childhood. For him God remained for all time the designation for the all-embracing unity. If in The Book of Hours God is addressed only as a “neighbor,” it is because the slightest removal from him would pose an absolute and hopelessly insurmountable distance. What is presented here, instead, before the dominion of the heavens over the earth, is the horizon of angels, an optically unifying illusion. -- Kindle p. 85"

"The problem of the erotic is characterized by two things: for a start, it must be regarded as a special case within physical, psychic and social relations in general, and not, as often happens, as autocratically isolated. Rather, it relates all three of these kinds of problems to each other, and thus merges them into a single problem -- its problem. (p. 188)"

"You can tackle the problem of the erotic however you want, but you will always feel that you have done so very one-sidedly, especially if you tackle it by means of logic -- that is, from the outside. (p. 184)"

"In truth, our narcissism is nothing other than that mysterious knowledge rooted in the emotional life, which posits the ultimate in subjectivity as the keystone of objective existence. When any metaphysical position attempt to harmonize 'Being' with 'God', as the principle of absolute value, it is not only engaged in a narcissistic mode of thought but is itself the very image, philosophically elaborated, of the union of narcissism and objectivity."

"[Speaking of Rilke] Abandoning himself in everything, and thereby making himself superfluous, the benefactor becomes at once the petitioner, the recipients become donors, and he hides in their secure existence. And were this loner, who was isolated in death, still with us, I believe he would feel most immediately at home in the deepest anonymity of his work’s effects— there in the no longer audible processes of man’s union with the cosmos, where his form is allowed to fade and no longer requires visibility or the boundaries of self. Restored to a stronger presence: standing there, in deep peace, he too a nameless one among the nameless. -- Kindle p. 96"

"Hildegard sensed darkly that she would now at once have to spread two light gray wings and let them lift her up -- high, high, as in her dream. But she also sensed darkly how it is in feverish dreams: as though something in her were helplessly, powerlessly beating its wings -- and suddenly she didn't know whether she was flying -- or falling --. Then Dietrich drew the playing child to him. He looked at Hildegard, almost a bit timidly -- and at the same time gently kissed the child on his blond hair. And Hildegard slowly laid her hand in his. Reaching out over a paradise. -- ("Paradise"), p. 132"

"His gaze lit upon a lovely girl who was just crossing the street diagonally, carefully lifting her skirt as she did so as to reveal a pair of charming little ankle boots. He had to smile about the about childish impatience of his desire to deck Marfa out like this until she too was a lovely girl -- bring her out of her dour shell. But Marfa was not coming. -- ("A Reunion"), p. 103"

""Oh, the mountains!" she said in her soft voice, and the indeterminate color of her eyes seemed to grow darker. "I used to love the plains, that's where I'm from. And it is beautiful there, too, where it is boundless, or at least appears to be so. But when people come to the plains, they immediately become human themselves, serving people, and they're no longer untouched and unapproachable. It occurs to me now that's why the mountains have the effect they do. As if one were seeing nature itself as it rises above all that's human and looks down upon it. No matter how many small settlements might grow among them, they still retain something so primeval." -- Anjuta ("Incognito"), p. 135"

""There was no way in which I could have intended that [to get married]!" she interrupted him. "Tell me, would one of you [men] want that perhaps, a young man for instance, who had spent his entire youth in order to become free and self-reliant, and who was just on the threshold -- about to reach his goal -- who had learned to love life because of it, because of his professional opportunities, his responsibilities, his independence? No, I cannot envision this as my aim in life: home, family, housewife, children -- it is alien to me, alien. Perhaps only at this moment, at this time in my life, how do I know? Or maybe I would never be good at all that. Love and marriage are simply not the same thing. -- (Fenitschka) p. 39"

""Do you know what love is? I mean the most profound thing about it? I will tell you: it is the mystery of completely sharing the experience of what is happening to the other person. As if hypnotized, as if replaced or exchanged with that other person, you follow the most subtle stirrings of that other person's soul, enjoying them, experiencing them, in that person. For that reason, they call love a kind of insanity or possession by the other. What is the result? The result is that both persons experience the same thing -- that they become identical, so to speak." ("Maidens' Roundelay") p. 50"

"Why did he have such a rough picture of her? It was strange that he found it so difficult to comprehend women in the manifold ways of their humanity and not just schematic way, as representations of their gender. Whether he idealized them, or regarded them as diabolic, a man always interpreted women's behavior too simply and personally, based on some chance reaction to himself. Maybe the notion that woman was sphinx-like stemmed from the sole fact that her full humanity, in no way inferior to man's, could not be grasped with such artificial simplifications. p. 25"